Необходимость учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности связана с тем, что на стабильность социума формирующее и корректирующее влияние оказывает межличностное и межгрупповое взаимодействие людей, обусловленное их мотивами, поведением, социальными установками, представлениями, социальными ролями.
Важность учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности обусловлена также актуализацией проблемы идентичности в современном обществе, которая сегодня, по мнению французского политического философа, профессора Гарвардского университета Доминика Муази, выступает одной из ключевых доминант. Идентичность как социально психологический параметр представляет собой осознание собственного предназначения, своего места в обществе, уверенности в себе или ее отсутствия и поэтому проявляется через эмоции, которые определяют различия между обществами и цивилизациями. Согласно Муази, автору книги «Геополитика эмоций», эти различия определены такими эмоциями, как страх, надежда, унижение, определяющими то, каким образом народы и государства отвечают на бросаемые им вызовы и как они выстраивают свои отношения друг с другом, формируют микро– и макросоциум, миропорядок. Автор подчеркивает, что своего рода «эмоциональное состояние» народов сегодня значит намного больше для выбора ими своего исторического пути, чем уровень их экономического развития или «матрица» геополитических интересов государств. Он заключает, что большинство современных конфликтов порождены не противоречием ясно осознаваемых интересов, а несовместимостью типов эмоционального восприятия действительности.
Ряд исследователей сейчас активно обсуждают предложенную американским коллегой картину «эмоциональной карты мира». По мнению Муази, она выглядит достаточно противоречиво: на Западе, и особенно в США, всеобщим явлением становится страх, дефицит неуверенности, поскольку сегодня Запад все сильнее начинает ощущать, что его триумф остался в прошлом. Существует в европейских странах страх – скорее синоним боязни вытеснения Европы на обочину прогресса, опасения возвышения Азии и слома глобальной культурной матрицы. Надежда, под которой понимается своего рода открытость будущему, уверенность в том, что оно способно принести перемены к лучшему, сосредоточена в Азии. Этот континент сегодня расценивается как нацеленная на успех секулярная и рационалистическая цивилизация. Причем прорыв азиатских народов связан не с инновационностью, которая была присуща американскому обществу, а с наличием образцов и моделей для подражания. Так, Япония копировала достижения Америки, Корея – Японии, Китай – Кореи, Тайваня и Гонконга. Идеи «заката Европы» сегодня не кажутся плодом воображения радикальных мыслителей. Вместе с этим нельзя не учитывать и другую линию: унижение как уязвленная уверенность в себе, присущая потерявшим веру в будущее, является эмоциональной доминантой мусульманской цивилизации, которая в последние 300 лет испытывает упадок1.
«Эмоциональная» карта мира, как ее нам представляет Д. Муази, сложнее геополитических карт прошлых столетий, в частности, потому, что многие страны выпадают из этой оригинальной схемы. Одна из них – Россия, где переплетены и слиты все три управляющие современным миром эмоции: здесь не преодолено унижение от поражения в «холодной войне», не изжит страх перед внешним миром и внутренними угрозами, а надежды порождены чисто экономическими факторами, находящимися вне контроля самих россиян2. Тем самым в современном мире усиливается линия иррациональности, он разделен не на тех, кто думает так, как и ты, и на тех, кто думает иначе; он поделен между теми, кто ощущает то же, что и ты, и тех, кто живет в системе иных ощущений, что существенно затрудняет диалог между носителями культур. Необходимым условием толерантного и взаимозависимого мира является осознание и учет отличий и сходств «другого», понимание «другого» и принятие его3. В этом плане прав Н. Луман, который говорил о необходимости рефлексивности ожидания, которое выступает фактором социальной стабильности и толерантности. «Ожидание, – пишет Луман, – должно стать рефлексивным, оно должно быть способно относиться к самому себе, причем не только в смысле сопутствующего диффузного сознания, но и с пониманием себя как ожидаемого ждущим. Только так ожидание может упорядочить социальное поле с более чем одним участником. Ego должен уметь ожидать то, что ждет от него Alter, чтобы согласовывать свое ожидание и поведение с ожиданиями другого. Лишь когда обеспечена рефлексивность ожидания, ею может Пользоваться и самоконтроль»4.
При этом социально психологические параметры играют важную роль в коммуникативных стратегиях, которые являются одной из основ социального взаимодействия. В данном случае основным условием возможности социальной коммуникации и социального действия, по мнению Т. Парсонса, выступает двойная контингентность, без решения проблем которой никакое действие не осуществляется, так как отсутствует возможность его определения. В трактовке «двойной контингентности» парсонсовскую идею развивает Н. Луман: «Взаимодействию присуща двойная контингентность. С одной стороны, удовлетворение Ego зависит от того, какие альтернативы он выбирает из числа имеющихся. В свою очередь, реакция Alter будет зависеть от осуществляемого Ego выбора, и, сверх того, осуществляется еще и выбором со стороны Alter. Вследствие этой двойной контингентности коммуникация, являющаяся необходимым условием для культурных образцов, не может существовать как без обобщения и отвлечения от частного в конкретных ситуациях (которые никогда не бывают идентичными для Ego и Alter), так и без стабильности значения, которое могут гарантировать только «конвенции», соблюдаемые отдельными сторонами»5.
Несомненно, что в процессе коммуникации могут возникать различные препятствия, мешающие продуктивному взаимодействию. Посмотрим на такие препятствия в ракурсе концепции Э. Мунье: 1. В «другом» есть что то такое, что постоянно ускользает от наших усилий по налаживанию коммуникации. Даже в самых задушевных беседах нет полного согласия; против непонимания нет никаких гарантий, и лишь в редкие минуты совершается чудо подлинного общения, дающего нам силы на всю жизнь. 2. В нас самих есть нечто, отчаянно препятствующее взаимности; это – своего рода злая воля. 3. Наше существование не безмятежно, в нем возникают неустранимые препятствия, затрудняющие общение. 4. Даже в основанных на взаимности объединениях, таких, как семья, родовая или религиозная община и т. п., коммуникация может столкнуться с эгоцентризмом, и тогда между людьми встанут новые преграды1. Таким образом, Мунье подчеркивает, что построение коммуникативной стратегии является сложным процессом, поэтому необходим учет сложного спектра социально психологических параметров, который особенно актуализируется в современный период развития общества. По известному замечанию Э. Тоффлера, сегодня происходит углубление дифференциации, демассификация массового общества, нарастание темпа исторических изменений, что влечет за собой колоссальное напряжение для человека и общественных институтов и обусловливает необходимость подготовки изменений в личностных структурах к динамике социально психологической изменчивости.
Важно отметить, что социальная стабильность во многом зависит и от стабильности отдельной личности. Именно личность, по мнению Лумана, «конституируется, чтобы обеспечивать упорядочивание поведенческих ожиданий, которые могут возникнуть благодаря ей и только ей… Быть личностью означает при помощи своей психической системы и тела привлекать ожидания и связывать их с собой, опять таки связывать свои и чужие ожидания»2. В данном случае одним из условий социальной стабильности становится комплементарность ожиданий. Луман делает важное замечание, что комплементарность ожиданий есть не только ментальное отражение комплементарности поведения. Уровень ожиданий ожиданий предоставляет дополнительное средство интеграции ожиданий для управления поведением. «Уровень рефлексии образует эмерджентный уровень порядка с собственными формами чувствительности. Схема отдачи/приема еще раз в целом отражается на данном уровне, делая очевидным, что Alter должен быть готов не только к приему, но и к акцептированию отдачи. Поэтому следует считаться с дальнейшими ожиданиями, а также с видами поведения, принимающими общий комплекс «отдачи/приема» для определенных ситуаций либо же отвергающими его (например, чтобы не оказаться в долгу)»3. Тем самым ожидания ожиданий побуждают всех участников подчиняться определенным поведенческим ориентациям и моделям.
Ж. Бодрийяр акцентирует внимание на том, что в современном мире происходит обезличивание модели взаимоотношений «Я – Другой». Причину этого он видит в глобальном масштабе сети Интернет, охватившей практически все сферы человеческого бытия. Можно сказать, что постмодернистская ситуация определяется образом человека, одиноко сидящего перед мерцающим монитором компьютера. Если собеседники заменяются терминалами, то субъект – безличным потоком мельчайших единиц электронного импульса. Сообщение становится единственной характеристикой медийно информационной системы коммуникации. Эра массовых электронных средств информации не случайно определяется Маклюэном как «эра тактильной коммуникации», а ее оборотная сторона может быть выражена формулой «Medium is message», поскольку такой процесс ближе к тактильности, чем к визуальности, которая предусматривает большую дистанцию и возможность обдумывания. Осязание в этой трактовке утрачивает свою сенсорную значимость и интерпретируется как «взаимодействие разных чувств, а не просто «контакта кожи с объектом». В этом контексте можно говорить о тактильной и тактической симуляции, где «сообщение [message] превращается в «массаж», обследование ощупывание, тест»4, на основе которого строится важнейшая стратегическая конфигурация – элементарная схема «вопрос/ответ». Обезличивание модели взаимодействий, символизация актов общения в информационных сетях по новому освещает проблематику непосредственности межличностного общения и совместности социальных связей.
В этом плане небезынтересно обратиться к концепции Э. Гидденса, в рамках которой определяются ситуативные контексты присутствия и соприсутствия в социальном взаимодействии. В его трактовке структурные свойства социальных систем отражают «диалектику присутствия и отсутствия в пространстве и времени», которая связывает простейшие формы социального действия со структурными свойствами социума. По замечанию Гидденса, при изменении условий соприсутствия с точки зрения социально психологических аспектов (совместность, опосредованность социального взаимодействия), отношения с теми, кто физически отсутствует, предполагают иные социальные механизмы. Так, отсутствующие другие, которые могут посредством мобильного телефона в любой момент вторгнуться в пространство и время пользователя мобильной телефонии, создают предпосылки для переопределения совместности, приватного и публичного, близкого и далекого. «Несмотря на то что «совершенные обстоятельства соприсутствия» существуют исключительно в ситуации непосредственного контакта между физически присутствующими людьми, в наши дни, благодаря электронным коммуникациям и особенно телефону, стали возможны и опосредованные контакты, допускающие тесную связь и близость, характерные для условий соприсутствия»1. Тем самым наличие небольшого мобильного средства дистанционной коммуникации создает условия для новых сложных форм социального взаимодействия как с «присутствующими», так и с «отсутствующими другими».
В ситуации соприсутствия совместное взаимодействие зависит от основных социально психологических параметров взаимозависимости, которые оказывают влияние на стабильность социального взаимодействия. Специалисты в области социальной психологии отмечают, что параметры взаимозависимости связаны с определением уровня и основы зависимости, взаимности зависимости и согласованности индивидуальных результатов.
Высокая степень зависимости (и взаимозависимости) часто бывает связана с субъективным ощущением зависимости и с ориентацией на длительность отношений (то есть со степенью приверженности им). Подобная вовлеченность является весьма мощной детерминантой просоциального поведения в контексте как личностных связей, так и формальных организаций, а рост независимости, напротив, часто связан со снижением просоциального поведения. Например, наличие хороших альтернатив, снижающих зависимость, чаще связано с более сильной ориентацией на собственные достижения. При высокой взаимности зависимости возможности эксплуатации со стороны одного или обоих партнеров низки. Такие интеракции и связи обычно более стабильны, и в них присутствует взаимное сотрудничество. Если взаимность зависимости низка, потенциал для эксплуатации значительно выше, что обычно связано с меньшей стабильностью отношений и менее выраженным сотрудничеством.
Согласованность индивидуальных результатов показывает меру соответствия предпочтений участников социального взаимодействия. Так, острый конфликт интересов демонстрирует очень низкий уровень согласованности, однако ситуация, когда партнеры по взаимодействию могут воспользоваться советами друг друга, говорит о наличии высокой степени согласованности. В случае высокой согласованности результатов активируются мотивы сотрудничества, усиливается ощущение доверия, которые впоследствии становятся прочной основой для взаимного сотрудничества2.
Зависимость и согласованность взаимодействия в другом аспекте рассматриваются в работах Д. Дойча, который выделил три типа групп взаимозависимости (кооперативную, смешанно мотивационную и состязательную) и указал на влияние типа группы на продуктивность ее деятельности. Эти исследования доказывают, что кооперирующие группы более продуктивны, в них выше согласованность действий и взаимная аттракция между членами, в отличие от состязательных групп, которые соответственно значительно уступают по данным показателям. В смешанно мотивационных группах, характеризующихся сочетанием кооперативных и состязательных элементов, присутствует социальная дилемма, когда для каждого члена лучше бы производить как можно меньше, а в интересах группы, наоборот, лучше, когда каждый вносит свой вклад в решение общей задачи1. Тем самым наиболее стабильное социальное взаимодействие присуще группам с кооперативной взаимозависимостью.
Основа для зависимости связана с тем, имеет ли место одностороннее влияние поступков одной стороны на результаты другой, или же исход ситуации также определяется и ее собственными действиями. В случае, когда успехи однозначно зависят от поступков партнера, контроль оказывается в его руках. Например, человек, который в состоянии оказать важную услугу, обладает односторонним контролем. Напротив, когда достижения индивида зависят одновременно от собственных действий и от действий другого, тогда контроль находится в руках обоих партнеров.
Одним из способов стабилизации социального взаимодействия, по мнению зарубежных ученых, является координация2, которая во многом связана с желанием и способностью индивида прийти к согласованному, обоюдно выгодному решению. Среди других стабилизирующих факторов в социуме можно выделить преданность, которая отвечает стремлению человека поддерживать взаимоотношения и чувствовать себя психологически подчиненным этим взаимоотношениям, а также социальная поддержка, которая оказывает общее положительное влияние на психологическое самочувствие3. Таким образом, стабильность социального взаимодействия во многом зависит от уровня координации действий участников взаимодействия, а также от степени преданности и социальной поддержки, которые способствуют психологической устойчивости участников социального взаимодействия.
При этом необходимо учитывать, что стабильность зависит от типа социального взаимодействия, которое обусловливает определенное социальное поведение, характеризуемое конкретным набором социально психологических параметров. Воспользуемся идеей Гидденса, который вслед за Гофманом предлагает следующую типологию форм социального взаимодействия: соприсутствие, встречи (сборища), общественные события (мероприятия), нефокусированное взаимодействие, фокусированное взаимодействие, взаимодействия (личные встречи), рутины (эпизоды). Сборища касаются сосредоточения двух или более индивидов в параметрах соприсутствия. Любой человек, оказавшийся в этом пространственно временном диапазоне, делает себя «доступным» для вхождения в сборище или может фактически образовать его, если последнее двухэлементно по сути. Сборища предполагают обоюдный рефлексивный мониторинг поведения, осуществляемый и посредством соприсутствия.
Встречи индивидов могут принимать весьма свободную и скоротечную форму, такую, например, как мимолетный обмен «дружескими взглядами» или приветствиями в коридоре. Известно, что общественные мероприятия представляют собой более формализованные контексты встреч и предполагают наличие множества индивидов. Как правило, общественные мероприятия достаточно четко ограничены во времени и пространстве и имеют ряд специальных профильных характеристик. Общественное мероприятие обеспечивает «структурирующий социальный контекст», в условиях которого многие встречи формируются, прекращаются и снова формируются. Все многообразие рутинных, стандартных, а в ряде случаев и ритуальных аспектов повседневной жизни, таких, например, как рабочий день на фабрике или в офисе, относится к этому же разряду. Но существует также множество нестандартных социальных событий, включая вечеринки, танцы, спортивные мероприятия и т. п. Конечно, участок физического пространства может одновременно являться местом действия нескольких социальных событий, каждое из которых включает разнообразные встречи или сосредоточения индивидов. Гораздо чаще, однако, имеет место нормативно санкционированное «доминирующее социальное событие», подчиняющее себе другие мероприятия, происходящие в конкретном пространственно временном формате.
Вас заинтересует
- Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 4
- Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 3
- Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 2
- Политические матрицы и социальные реакции в поисках стабильности. Часть 3
- Политические матрицы и социальные реакции в поисках стабильности. Часть 2
