Среди контекстуальных характеристик групповых моделей поведения особый интерес представляет фокусированное взаимодействие, имеющее место всякий раз, когда два или более индивидов координируют свои действия посредством непрерывного пересечения выражений лиц и голосов. Вспомним, как образно писал об этом Н. Гумилев в «Персидской миниатюре»:

Благоухающий старик,

Негоциант или придворный,

Взглянув, меня полюбит вмиг

Любовью острой и упорной1.

Несмотря на то что участники способны отслеживать большинство того, что происходит в более широком диапазоне социального окружения, фокусированное взаимодействие четко разграничивает тех, кто в нем участвует, и тех, кто соприсутствует. Единицей фокусированного взаимодействия является встреча лицом к лицу или столкновение, которое представляют собой путеводную нить социального взаимодействия, преемственность встреч друг с другом, упорядоченную в рамках повседневного цикла деятельности. Столкновения в основном носят рутинный характер. «Иными словами, то, что с точки зрения текущего момента может показаться лаконичными и тривиальными обменами, становится гораздо более реальным и практически значимым, когда рассматривается в качестве неотъемлемого элемента повторяющегося характера социальной жизни. Рутинизация взаимодействий имеет первостепенное значение для органического сочетания мимолетного столкновения с социальным воспроизводством, а следовательно, и с видимой «стабильностью» институтов»2.

Не меньшее значение для расширения пространственно временной дистанции социального взаимодействия, эффективности коммуникации, осуществления системной интеграции имеют отношения доверия. Упор на преобладание в социальных взаимодействиях тактичности, восстановление деформаций социальной структуры и поддержание «доверия» предполагает преимущественное внимание к защите социальной целостности, внутренним механизмам социального воспроизводства.

Сегодня, по мнению многих исследователей, имеет место коммуникационный кризис, который, по мнению Ж. Бодрийяра, обусловлен имитацией процесса диалога. Он отмечает, что «вся система коммуникации перешла от сложной синтаксической структуры языка к бинарно сигналитической системе вопрос/ответ – системе непрерывного тестирования. Между тем известно, что тест и референдум представляют собой идеальные формы симуляции: ответ подсказывается вопросом, заранее моделируется/обозначается им…»3. Иными словами, происходит детерминация содержания коммуникативного взаимодействия стартовым сообщением, а также его моделирование инициативным актом коммуникации.

При этом современные социально психологические параметры, красноречиво описанные Э. Тоффлером, характеризуются увеличением личного пространственного охвата, экономического охвата и взаимодействия каждого человека, изменением социальных коммуникаций в социальном пространстве, глобализацией, в том числе в деятельности людей и в межличностном общении, что несет угрозу социальной стабильности. Кроме этого, еще одним угрожающим фактором социальной стабильности становится, по выражению бывшего заместителя директора Агентства международного развития Харриет Бэббит, «глобализация пороков». В подтверждение этому Тоффлер приводит данные ООН, согласно которым незаконный оборот наркотиков составляет 400 миллиардов долларов, или примерно 8 % мировой экономики. Используя новейшие технологии, наркоиндустрия способствует функционированию глобальной теневой экономики, объем которой в некоторых странах превышает объем легальной экономики. К сожалению, наркотики – не единственный товар незаконного оборота. В мире торгуют людьми, оружием, токсичными отходами и т. д.1. Тем самым современное общество утрачивает сдерживающие факторы, способствующие сохранению социальной стабильности.

В этой связи немаловажным в рамках нашего исследования является обращение к такому социально психологическому параметру, как ингибирование, которое приобретает особую важность в стратегиях сохранения социальной стабильности. Ингибирование, описанное Дж. Мидом, представляет собой сдерживание участниками взаимодействия импульсов, умение поступать избирательно, является необходимым компонентом социального взаимодействия. Не случайно в первом в мировой литературе учебном пособии по психологии для дипломатов, написанном учеными и видными российскими дипломатами – чрезвычайными и полномочными послами России, обращается внимание на важность социально психологических компонентов как нового стратегического фактора международных отношений, на которые также оказывают влияние исторические, культурные, этнопсихологические факторы. В качестве примера обратимся к этнопсихологическим особенностям северных и южных корейцев, которые до 1948 года представляли собой один этнос. Сегодня две Кореи – Республика (РК) и Корейская Народная Демократическая Республика (КНДР) – очень непохожи друг на друга. Причем основа углубления этих различий кроется в социально экономических и политических целях государств. Так, Южная Корея ориентирована на продолжение процесса модернизации, активные социальные и международные коммуникации, открытость социально экономических отношений и социальной политики, стремление к ликвидации угрозы стабильности и нормализации обстановки внутри и вне страны. КНДР же концентрируется на поддержании существующей политической системы даже ценой провокационности действий в международной политике.

Исследователи корейского этноса утверждают, что северные и южные корейцы отличаются друг от друга по своему характеру и темпераменту. Северные корейцы (их еще называют «горцами») считаются более скрытными, с большим трудом ассимилируются в иную культурную среду, более подозрительны, рабски подчиняются власти, очень воинственны, ради монарха (вана) готовы к самопожертвованию. Даже в народных преданиях жители северных районов Корейского полуострова характеризуются весьма жестко: «тигр, вышедший из леса», «дерущаяся собака в грязи». Выходцы же из южных районов Кореи описываются весьма поэтично: «красота, отраженная в зеркале», «хрупкая вода во время ветра» и т. д. Сами корейцы характеризуют северян как «грубых созданий», а южан – поэтичных, мечтательных, дружелюбных, более восприимчивых к новому, но в то же время очень зависимых»2.

Перенеся эти этнопсихологические характеристики на социальный уровень, отметим, что Южная Корея, стремящаяся к нераспространению ядерного оружия, обладает более выраженными ингибированными способностями, нежели Северная Корея, которая ведет провокационную политику, существенно затрудняющую коммуникационный международный процесс. Так, «РК является участником Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), активно сотрудничает с МАГАТЭ, ее ядерные объекты поставлены под контроль Агентства и подвергаются регулярным международным инспекциям. КНДР покинула ДНЯО, не допускает контролеров МАГАТЭ на свои ядерные объекты, произвела испытания ядерного устройства, объявила себя государством, обладающим атомным оружием»1. Очевидно, что установки и действия КНДР представляют угрозу для стабильного существования расстановки социально политических сил на мировой арене.

Рассматривая проблему учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности, необходимо отметить, что немаловажным параметром является ценность успеха, уровень актуализации которого также связан с этнопсихологическими и культурными факторами. Р. Мертон отмечал, что на достижение успеха оказывает влияние «моральный мандат», который выступает как ограничивающим, так и неограничивающим фактором, поскольку заставляет «преуспеть с помощью честных средств, если возможно, и с помощью грязных, если необходимо»2. Поэтому, когда в культуре существует чрезвычайное акцентирование цели успеха, ослабевает конформность к институционально предписанным методам продвижения к этой цели, оправдываются все средства, которые дают человеку возможность достичь успеха. Все это приводит к «деморализации» общества, в котором нормы лишаются своей силы в регуляции социального поведения, и возникновению «безнормности», постоянной спутницы аномии, что оказывает негативное влияние на социальную стабильность. Такое поведение, по справедливому замечанию выдающегося японского писателя Акутагава Рюноскэ, связано с тем, что каждый, даже самый отъявленный, негодяй оправдывает свои действия, «…негодяй, который без колебаний готов лишить жизни любого, даже он говорит, будто убил такого то ради безопасности и процветания государства»3.

При этом видными зарубежными учеными было установлено, что у разных слоев общества уровни ассимиляции ценности успеха различны. Особое влияние на уровень ценности успеха оказывает социальное, расовое положение, а также соотношение целей и возможностей. Р. Мертон на основе исследований Герберта Г. Хаймена показывает, в какой степени люди в различных слоях ценят культурно предписанную цель успеха, верят, что возможности доступны для них, и принимают другие ценности, которые могли бы содействовать или помешать им в их усилиях двигаться по направлению к цели. Исследования, проводившие в США, показали, что как среди взрослых, так и среди молодежи в низших, средних и высших социальных слоях, которые позитивно ориентированы на профессиональный успех и на общепринятые средства, содействующие достижению подобного успеха, наблюдаются различия в пропорциях. Например, один обзор мнений в конце 30 х годов XX столетия. Различия были зафиксированы в ответах на вопрос: «Считаете ли Вы, что в наши дни молодой человек, экономный, способный и честолюбивый, имеет возможность преуспеть, иметь свой собственный дом и зарабатывать 5000 долл. в год?» Среди «преуспевших» 53 % подтвердили такое мнение по сравнению с 31 % среди «бедных». Другой опрос выявил 63 % профессиональных и административных служащих, выразивших свою уверенность, что впереди хороший шанс для продвижения выше своей настоящей позиции, по сравнению с 48 % заводских рабочих; более того, 58 % первой группы (служащие на более высоких должностях) подтвердили, что упорная работа проложит путь к повышению, в то время как во второй группе (рабочие) этого оптимистического взгляда придерживались 40 %1. Приведенные данные показывают, что «преуспевающие» служащие, занимающие высокие должности, наиболее заинтересованы в стабильности законодательства и социально экономических условий для создания базы для своей карьерной динамики.

Дополнительно Мертон приводит в доказательство данные социологического изучения белых и негров из бедных жилых районах. В ходе этого исследования было выявлено существование образца возрастающего оптимизма, связанного с шансами достижения успеха в профессии. Они были выше на каждом более высоком уровне в этой иерархии работы. При этом существование других людей с более низким профессиональным уровнем поддерживает убежденность индивидов в возможности карьеры для человека, который находится на относительно высоком уровне. Из негров, занятых на канцелярской или квалифицированной работе, 63 % участников исследований были уверены, что шансы для продвижения в их профессии хорошие или средние, по сравнению с 44 % негров, выполняющих полуквалифицированную работу, и с 31 %, выполняющих неквалифицированную работу. Во многом та же модель (хотя со значительно сокращенным количеством вариаций) наблюдалась при оценке шансов, преобладающих на собственном рабочем месте. При этом чем выше квалифицированный уровень работы, тем больше людей, уверенных, что шансы для продвижения на их рабочем месте хорошие или средние. При этом среди негров процент, указывающий на их оптимистические оценки, – 43, 32 и 27, а среди белых – 58, 47 и 442. Приведенные данные иллюстрируют убеждения негров (различного профессионального уровня), что они не имеют равноправного доступа к продвижению, несмотря на то что они уже добились и продолжают добиваться законодательных преимуществ или особых условий. К этим данным по социальной и расовой дифференциации в убеждениях о профессиональных возможностях могут быть добавлены данные по социальной дифференциации в оценках образования как средства для расширения перспектив профессионального успеха. Например, значительно большая часть высших социальных слоев выражает уверенность, что «определенное обучение в колледже» требуется, чтобы «неплохо устроиться в мире», с другой стороны, 91 % «преуспевающих» людей в сравнении с 68 % бедных людей сказали, что они скорее предпочитают, чтобы их дети ходили в колледж, чем получили работу сразу после окончания средней школы; далее, 74 % мальчиков из «богатых и преуспевающих» семей в сравнении с 42 % мальчиков из «низших классов» предпочитают не работу, а обучение в колледже как продолжение образования в средней школе. Показательно, что в современном мире также признается ценность высшего образования. Как показывают недавние исследования, современное поколение нацелено на образование. Так, согласно общероссийскому опросу среди молодежи 16–26 лет, который проводился в марте 2009 года, примерно две трети опрошенных (63 %) заявляют, что планируют в дальнейшем продолжить образование. Из них каждый десятый (9 %) собирается окончить только среднее профессиональное учебное заведение, каждый пятый (20 %) планирует закончить дневное отделение вуза, примерно каждый восьмой (13 %) – заочное отделение вуза и, наконец, 6 % молодежи – вечернее отделение вуза. О планах закончить магистратуру сообщают 2 %, аспирантуру – 3 %, получить второе высшее образование – 10 %, получить за границей степень магистра, степень PhD, MBA – 1 %3. Таким образом, эти данные демонстрируют, что в определенных социальных слоях различная часть людей поддерживает культурно сформированное мнение о возможности профессионального успеха, признает ценность высшего образования как средства для прогнозируемого и стабильного профессионального продвижения.

С учетом культурной обусловленности социальной стабильности нами было проведено исследование социально психологических параметров, опосредующих восприятие данного концепта в условиях российской действительности, осуществленное на основе данных контент анализа текстов российской прессы, затрагивающих вопросы социальной стабильности4. Контент анализ позволил ответить на вопрос о том, каким образом социальная стабильность ассоциируется с разными сферами жизни общества. Было получено распределение текстов, содержащих индикаторы социальной стабильности, по следующим пяти тематическим сферам (и, соответственно, пяти сферам общественной жизни): 1) экономика и деловая жизнь; 2) политика; 3) социальная сфера; 4) быт, повседневность и межличностные отношения; 5) культура, образование, искусство (см. таблицы 1 и 2).

Таблица 1

Контекст использования концепта «социальная стабильность» в российской прессе (ранговая структура)

Таблица 2

Контекст использования концепта «социальная стабильность» в российской прессе (соотношение долей от общего числа публикаций)

Обращая внимание на высокую долю публикаций, интерпретирующих концепт «социальная стабильность» в политическом ключе, отметим, что при выделении категории «контекст использования» в качестве основного индикатора нами использовалась рубрикация СМИ. При этом нельзя было не обратить внимания на то, что в подавляющем большинстве публикаций экономической, социальной, бытовой, культурно образовательной тематики о социальной стабильности (82 % публикаций) говорится в аспекте управления, в том числе политического (государственного) управления.

Примеров таких публикаций можно привести множество. Так, в интервью с директором Агентства по страхованию вкладов (АСВ) на тему финансового оздоровления проблемных банков1 А. Турбанов рассказывает о деятельности своего ведомства, наделенного достаточно широкими властными полномочиями, по санации российских банков. В заметке, посвященной визиту Президента России Д. Медведева в Испанию, проблема социальной стабильности раскрывается в контексте мирового экономического кризиса и роли государства по нейтрализации его последствий2. Еще один пример – материал, посвященный результатам исследования отношения жителей разных мира к свободе СМИ, проведенном компаниями «GlobeScan» и «Synovate» по заказу компании «BBC News». Этот текст отнесен нами по указанному критерию в категорию «социальная сфера». Однако в нем говорится, что результаты исследования привели к выводу, что большинство жителей России готовы пожертвовать свободой СМИ ради социальной стабильности1, то есть, по сути, речь идет о регулировании деятельности СМИ, допустимости введения тех или иных ограничений свободы слова.

В России, согласно результатам исследования текстов российской прессы, сам по себе концепт «социальная стабильность», безусловно, выступает как позитивная ценность.

Контент анализ показал значительное преобладание материалов, в которых концепт «социальная стабильность» раскрывается как бы «от противного», на негативном ценностном фоне. Иными словами, социальная стабильность мыслится в этих материалах не как существующее, уже достигнутое положение вещей, а как только желаемое, планируемое и в большей или меньшей степени достижимое.

Таблица 3

Ценностный фон публикации о социальной стабильности

Данный результат контент анализа прессы коррелирует с данными блиц опроса, проведенного при участии авторов Екатеринбургским городским научно методическим центром. В опросе приняли участие студенты и аспиранты дневного отделения четырех специальностей Гуманитарного университета г. Екатеринбурга (всего 198 человек) и сотрудники предприятий и организаций г. Екатеринбурга (всего 216 человек). В ходе опроса респондентам был задан вопрос:

Вас заинтересует

• Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 4
• Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 3
• Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности
• Политические матрицы и социальные реакции в поисках стабильности. Часть 3
• Политические матрицы и социальные реакции в поисках стабильности. Часть 2

Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности

Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 3

Учет социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности. Часть 4